Водятся ли мутанты в Чернобыле и кто живет в рыжем лесу: блиц о животных зоны отчуждения
Чернобыльская зона за 40 лет после катастрофы на ЧАЭС превратилась в "лабораторию" под открытым небом, где законы дикой природы окончательно победили человеческое влияние. В последние годы, кроме радиации, заповедник столкнулся с новыми вызовами – оккупацией, вражескими окопами и укреплениями на границе. О том, кто сейчас селится в Припяти, почему из зоны исчезли голуби и существуют ли на самом деле "чернобыльские мутанты", в интервью РБК-Украина рассказал заведующий научным отделом Чернобыльского радиационно-экологического биосферного заповедника Денис Вишневский.
Главное:
- Влияние войны. Боевые действия имели локальный характер, однако укрепление границы с Беларусью фактически разорвало единственную среду обитания для крупных хищников.
- Уникальная фауна. В зоне стабильно живут более 300 видов позвоночных, среди которых – олени, лоси, волки, рыси и уникальная свободная популяция лошади Пржевальского.
- Изменение видов. Из-за отсутствия людей из зоны исчезли "спутники" человека: аисты, голуби и крысы.
- Гигантские сомы. В пруду-охладителе ЧАЭС действительно фиксировали сомов длиной более 1,5 метра, однако после вывода водоема из эксплуатации и снижения уровня воды они почти исчезли.
- Миф об аномалиях. Серьезные мутации почти не встречаются в дикой природе, поскольку любые жизнеспособные отклонения мгновенно отсеиваются естественным отбором.
- Одичавшие животные. В заповеднике продолжает жить стадо коров, которые полностью адаптировались к диким условиям и способны защищаться от хищников самостоятельно.
Хозяева Чернобыля: кто заселил зону отчуждения за 40 лет
– Учитывая радиоактивное загрязнение, насколько разнообразной остается фауна Чернобыльского заповедника?
– У нас достаточно типичный набор животных для Полесья – это более 300 видов позвоночных. Есть копытные: лось, олень, косуля, и крупные хищники – 50-60 волков, 40-42 рыси, и по меньшей мере один медведь. Из уникального – свободная группировка дикой лошади или лошади Пржевальского.
Поэтому у нас все типично, если не учитывать, что это зона радиоактивного загрязнения, площадью 2 260 кв. км, где 40 лет назад были хозяйственные угодья, мелиорация, монокультурный сосновый лес и где шла "взрывная" индустриализация – построение атомной станции и города-спутника Припяти.
– Какие тенденции наблюдаете в последние годы? Есть ли существенные изменения в популяциях?
– Негативных тенденций почти не наблюдаем, за исключением снижения количества дикой свиньи. Лет 10 назад была агрессивная африканская чума свиней, после нее популяция до сих пор не восстановилась. И сейчас, говорят, будет еще одна волна эпидемии.
В конце 90-х и нулевые годы дикие свиньи были как бездомные собаки – вечером в Чернобыле они ходили по улицам и чувствовали себя как дома. Присутствие людей их не беспокоило. Сейчас видим их только на фотоловушках или наталкиваемся на их следы.
Также видим первые тенденции к увеличению видов. Хотя это чаще результат применения новых методов. Некоторые мигрирующие птицы прилетают на наши территории. Отслеживаем это благодаря GPS-датчикам, которые орнитологи установили в Африке.
– С первых дней полномасштабного вторжения россияне оккупировали часть зоны отчуждения. Как в целом война повлияла на местных животных?
– Влияние войны было достаточно локальное, поскольку в зоне не было затяжных боев, огневой контакт был ограничен. Пожар 2020-го года наделал больше вреда – после него остались огромные пожарища.
Тогда военные бульдозеры на сотни километров наделали минерализованных полос – машины буквально сносили сгоревшие деревья, кусты и кустарники, очищая землю до самого минерального слоя почвы.
– Из-за укрепления границы с Беларусью изменились ли пути миграции животных?
– Больших миграций я и раньше не видел, но до войны у нас физической защиты на государственной границе с Беларусью не было. Животные не знали о ее существовании.
Когда-то американцы на белорусской части зоны надели на 10 волков ошейники с GPS-датчиками. Тогда один волк перешел границу и топтался по центру заповедника.
Сейчас же границу укрепили, поэтому это разорвало единое поле обитания для животных.
– Если сравнивать разнообразие фауны до аварии и сейчас, есть ли критические изменения?
– В основном до катастрофы здесь была та же фауна, просто человек ушел и началось восстановление. Данные охотничьих описаний угодий свидетельствуют, что до аварии сюда преимущественно ездили охотиться на утку и зайца. То есть здесь была не слишком богатая фауна.
Кого потеряли, а кого приобрели: как изменились "жители" зоны отчуждения
– На днях в Чернобыле впервые за 20 лет зафиксировали белых аистов. Это означает, что они вернутся в зону?
– Белый аист исчез через 4-5 лет после аварии на ЧАЭС. То же самое произошло с крысой серой, домашней мышью и голубем – видами, которые живут возле людей.
Когда зону отселили, коров перестали выпасать на лугах, те начали зарастать... Однако там появился орлан-белохвост, который охотится на аистов, поэтому они покинули эти места.
Но каждый год аисты пролетают над зоной. На этот раз они сели в центре Чернобыля на здания, чтобы передохнуть. Видимо, потом полетели дальше. Им нет смысла сейчас здесь селиться. Во время миграции через зону "проходит" много птиц, но здесь не остаются. Например, рыбоядный сокол скопа.
– То есть теперь в зоне и голубей нет?
– Традиционно они живут возле поселений, потому что там есть кормовая база. Поскольку людей выселяли, то голуби потеряли места для питания. Тем более, появилось больше хищников, которые на них охотились.
Голубя сейчас действительно достаточно мало в зоне, его еще можно увидеть в городе Чернобыль и на промзоне ЧАЭС. Иногда стаи встречаем на заброшенных фермах, но это не сравнить с тем количеством, что в обычных городах.
– В противоположность этому, лошади Пржевальского – это завезенный вид. Почему их переселили сюда и прижились ли они?
– На Полесье жил тарпан лесной, которого уничтожили где-то в ХVІІ веке. Конь Пржевальского и тарпаны – вариации одного вида. То есть наши экосистемы хорошо подходят животным, которые питаются травой.
Для Полесья характерны леса и болота. А на местах бывших полей, которые составляли 30% зоны, появилась луговая растительность. Когда-то такую растительность "контролировали" дикие лошади, зубры и туры, но потом их не стало.
Еще с конца 80-х специалисты из Института зоологии НАН обсуждали идею завезти сюда лошадей Пржевальского из Аскании-Новой. Потом несколько десятков заселили. Сейчас их уже 130-140 особей. Они живут отдельными группами до 15 лошадей.
– В сети попадаются фотографии стада коров. Как случилось, что домашнее животное снова стало диким?
– Это стадо из села Лубянка. Их владелец то ли умер, то ли выехал – уже не помню. Но это не первый случай. После аварии на ЧАЭС тоже одно стадо одичало, в 1987-88 тех коров отловили и направили на исследовательскую базу для наблюдений.
На самом деле коровы нормально живут и без стойла. Волки не часто нападают на крупное животное, особенно в стае. Рысь вообще на коров не нападает.
– Хищники в заповеднике крайне редко пересекаются с людьми, не потеряли ли они первичного страха перед нами?
– Когда туристические автобусы приезжали в Припять, то лисы научились клянчить еду у посетителей заповедника. А вот волки никогда к людям не выходят. За 25 лет работы в зоне я встречал волка до 5 раз, и каждый раз не дольше 10 секунд. Рыси тоже крайне скрытны, очень мало кому везет их увидеть.
Жители Припяти и окрестностей ЧАЭС: водятся ли здесь мутанты и гигантские сомы
– Когда-то Припять была городом энергетиков, а кто теперь основной житель? Живут ли здесь лоси, олени и большие хищники?
– Из того, что я вижу, то нет. В 2016 во время подготовки по фильму "Our Planet" для Netflix нам поставили задачу автоматическими камерами снять животных в Припяти.
Сколько мы бы ни ставили этих камер, поняли, что город неинтересен зверям. Они в основном используют его как транзит, или заходят сюда зимой, чтобы поесть тополь и другие лиственные деревья.
Вообще город достаточно компактный, с какой стороны не зайдет животное, пройдет его за 10 минут и снова выйдет к лесу или реке.
В Припяти на постоянной основе, скорее всего, живут лисы и зайцы. Также на многоэтажках поселился сокол пустельга, высотки для него достаточно комфортные.
– А водится ли рыба в реке Припяти? Ранее ходило немало историй об аномально больших сомах...
– Больших сомов действительно видели в пруду-охладителе ЧАЭС и в подводящих каналах. Личный состав станции, когда шел из столовой мимо этих водоемов, подкармливал рыбу. А сом имеет способность расти фактически в течение всей жизни... Если его не трогать, достигает впечатляющих размеров.
Те, что я с японскими специалистами вытаскивали из воды, были более метра и даже полтора длиной. Последнего сома мы поймали где-то в 2018-м, когда водоем выводили из эксплуатации.
Тогда там остановили поступление воды через насосную станцию, из-за чего уровень воды резко снизился. После этого сомов там уже почти не наблюдали. Однако в реке Припяти, вероятно, они еще водятся.
– Рыжий лес является одним из самых загрязненных участков зоны. Живет ли там кто-то из животных на постоянной основе?
– Рыжего леса как такового уже нет, на его месте уже новые кустовые заросли вербы и молодые березы, разреженные посадки сосны на западном краю. Там водятся разнообразные мыши и обычный набор животных – крупные копытные и хищники.
А еще – летучие мыши. Вообще в зоне их 8 видов. Все они занесены в Красную книгу. В частности, ночница прудовая, вечерница рыжая, ночница гигантская, кожан двухцветный.
– Какие аномалии вам попадаются во время исследования чернобыльских животных?
– Ничего аномального не находил, поскольку это почти нереально в природных условиях. Но много чего случается интересного – на днях недалеко от Чернобыля увидел стадо оленей, возле которого паслись две лошади.
Обычно эти копытные не примыкают друг к другу. Однако большей стаей безопаснее передвигаться, потому что вряд ли волк подойдет к такой компании.
Очень необычно было, когда наш орнитолог Сергей Домашевский искал филина – самую большую сову. Он делал все по канонам: ночью ездил по пойме реки, искал по лесам и тому подобное.
А оказалось, что филин сделал гнездо в недостроенной градирне третьей очереди ЧАЭС (этот объект должен был обслуживать 5-й и 6-й энергоблоки, которые так и не построили, – Ред.) Филин там несколько лет гнездился.
Естественный отбор против мутаций: как радиация влияет на животных
– Как радиация влияет именно на животных? Видите ли прямые последствия от облучения?
– Исследовать явные эффекты сложно. Надо взять модельный вид. Как правило, это или мышевидные грызуны или плодовая мушка-дрозофила. Кроме того, надо найти территории с высоким уровнем радиационного загрязнения. В зоне таких участков уже немного, поскольку там провели дезактивацию.
Даже когда ловим каких-то животных, то визуально они ничем не отличаются. Надо искать изменения на уровне структуры организма: генетика, кровь, физиология. Эти исследования делаем в коллаборации с коллегами – Институтом ядерных исследований НАНУ и Фукусимским университетом.
Проводим опыты только на мышах. Проверяем комплекс физиологических показателей: глюкоза, состояние крови, цитогенетические показатели. Уровни облучения сейчас не такие, чтобы у животных происходили аномалии.
В основном в заповеднике мы смотрим на численность и распределение видов.
– Если мутации в генах накапливаются, то с поколениями это приведет к явным патологиям?
– Если мутации накапливаются, то это путь к выбытию из марафона на выживание. В природе любые отклонения, которые ослабляют жизнеспособность, приводят к гибели.
Мы ставим ловушки в рыжем лесу, ловим мышей. Поэтому если есть какие-то дефекты в генетическом аппарате, они почти не доходят до уровня внешних признаков.
Мутации возможно и есть, просто такие животные не выживают. Влияние радиации на организмы у нас предметно изучают радиобиологи Института ядерных исследований НАН Украины.
Не только радиация: как в зоне исследуют "шрамы" на природе
– Чем сейчас занимается Чернобыльский заповедник?
– У нас есть три основные функции. Прежде всего, охранная. Есть штат сотрудников, инспекторов государственной службы охраны, которые в частности следят за пожарной безопасностью.
Вторая функция – проведение научных исследований. До войны нас посещало много международных учреждений. Сейчас их стало меньше, потому что не все имеют регламент взаимодействия со страной, которая находится в военном положении. Хотя с 2024-го начали восстанавливаться контакты с зарубежными коллегами.
Многие наши научно-исследовательские институты тоже здесь проводят исследования. Специфика заповедника – радиоэкология.
Поскольку территория у нас загрязнена радионуклидами, то можно исследовать ряд задач, связанных с миграцией радионуклидов, с влиянием ионизирующего излучения и тому подобное.
Также у нас можно отслеживать милитаристское влияние войны на окружающую среду. Например, как быстро зарастают окопы, разрушаются фортификационные сооружения. В зоне это можно делать безопаснее, чем в районах активных боевых действий.
И третья функция заповедника – экопросвещение. Объясняем обществу, зачем надо беречь природу, рассказываем о биоразнообразии в зоне и тому подобное.
– Вы можете вмешиваться в природные процессы или только наблюдаете за животными?
– Заповедник не предусматривает активных вмешательств, кроме природоохранных мероприятий. Например, у нас осталось 300 км мелиоративных сельскохозяйственных систем. После аварии их использовали для регулирования водного режима, чтобы не было поступления радионуклидов в реку Припять и, соответственно, Днепровский каскад.
Сейчас имеем новую цель – восстановить гидрологический режим, сделать его приближенным к тому, как было прежде. Это поможет восстановить биоразнообразие и выработать устойчивость к климатическим изменениям.
Жестких вмешательств в мир животных у нас нет, мы максимально обеспечиваем условия для естественных процессов. Если видим, что животное в беде – помогаем. В 2020-м спасли лошадь Пржевальского, на днях – лебедя. Поскольку в этом году была жесткая зима, то подкармливали сеном лошадей и других копытных.
Перед войной два года у нас шли работы по созданию свободной популяции зубра. Они когда-то здесь жили, но под влиянием человека радикально уменьшилось их количество. Мы сделали адаптационный вольер. Если бы не война, завезли бы зубров. Но может и хорошо, что не успели, потому что, кто знает что было бы с ними в оккупации.
Сейчас этот проект мы заморозили, но когда будут соответствующие условия, то обязательно вернем зубров в Полесье.
– Несмотря на то, что уже прошло 40 лет после катастрофы, зона до сих пор остается радиационно опасной. Как вы защищаетесь от облучения?
– Ранее 100% персонала предприятий зоны работали на территории отчуждения. При создании заповедника отошли от этой схемы: в зоне работают те, кто там должен быть – служба охраны, частично ученые и отдельные представители других подразделений.
Администрация и обеспечение работают в чистых условиях вне зоны – в Киеве и Иванкове. Так мы уменьшили коллективную дозу и расходы бюджета, увеличив эффективность.
Въезжая в зону, меняем гражданскую одежду на спецодежду – M-TACовские костюмы. При пересечении режимных 10-ти и 30-ти километровых зон, проходим дозиметрические контроли. Кроме того, имеем индивидуальные дозиметры. Ежегодно проходим медосмотр.
Если при работе в каком-то месте идет облучение более 1 миллирентген в час (превышение нормы более чем в 30 раз, – РЕД.), то руководитель отдела техники безопасности расписывает дозовый наряд: кто с какими средствами и сколько времени там может работать.
Чем меньше контакта с радиацией, тем лучше. Когда работаешь на горячей точке, то планируешь работу так, чтобы уменьшить время пребывания там.
От зоны бедствия до научного ядра: как украинский опыт помогает миру
– В государственном агентстве Украины по управлению зоной отчуждения сейчас популяризируют слоган – "От зоны отчуждения к зоне возрождения". Действительно ли сюда вернется жизнь?
– Надо понимать, что укладывается в дефиницию "возрождение", потому что каждый это трактует по-своему. В постсоветский период говорили о том, чтобы возвращать население. Но мы не Япония, у нас нет дефицита земли, поэтому заселять людей в зону нет смысла.
У нас произошла крупнейшая радиационная авария в мире. "Начинка" реактора высыпалась в окружающую среду. За 40 лет надо уже принять, что эту территорию мы не сможем использовать, как раньше.
Однако мы ее не потеряли. У нас здесь есть радиоактивные могильники – хранилища радиактивных отходов, куда их свозят со всей Украины, оставляя другие территории чистыми.
– Если сюда не можем вернуть людей, то в чем заключается ценность "чернобыльского опыта" для мира?
– Чернобыльская авария принесла большую беду. Но стоит помнить, что украинские специалисты создали мощные экспертные структуры по вопросам радиобиологии, радиоэкологии и не только.
С одной стороны это все преодоление последствий трагедии, с другой – уникальный опыт для всего человечества.
Первый раз я это понял в 2011-м, когда произошла авария на Фукусиме. Тогда через две недели на посту "Экоцентра" в Чернобыле зафиксировали изотопы йода. Они с АЭС Фукусимы прилетели через евразийский континент и начали сыпаться в Европе. Затем это зафиксировали и во Франции.
Это свидетельствует, что мы развили мощную сеть наблюдения. Чернобыльский опыт стал актуальным для мира – японцы неоднократно обращались к нам, чтобы понять, как мы работали с последствиями катастрофы.
– То есть Чернобыль стал не только зоной бедствия, но и научным ядром страны?
– Да. Мы создали Центры радиационной медицины, институты сельхозрадиологии и ядерной безопасности. За этим всем стоят эффективные коллективы.
Думаю, опыт нынешней войны тоже не пройдет бесследно – мы покажем технологическое развитие. Это и есть показатель нашей стойкости, которую мы проявили еще до полномасштабного вторжения.