За год никто из бизнеса не жаловался на давление официально: интервью с заместителем Генпрокурора Крымом

"Есть распространенное мнение, что прокурор имеет слишком широкие полномочия"

– Если говорить в целом о ваших полномочиях за период работы, какое направление вы считаете самым тяжелым? Понятно, что сферы разные, их сложно разделять и сравнивать, но все-таки: экология, защита инвестиций или представительство интересов государства в суде? Что самое сложное?

– Если исходить из моего предыдущего профессионального опыта, меньше всего до этого я работал именно с представительством интересов государства в суде. Поэтому сегодня это направление является для меня, пожалуй, наиболее сложным и в то же время наиболее интересным. Я уделяю ему особое внимание.

Прежде всего потому, что эта функция прокуратуры сейчас находится в условиях серьезной законодательной неопределенности. Конституционный Суд Украины признал неконституционной отдельную норму Закона Украины "О прокуратуре", регулирующую вопросы представительства интересов государства в суде, и определил срок для приведения законодательства в соответствие с Конституцией.

Фактически государство и парламент имеют ограниченное время, чтобы должным образом урегулировать этот вопрос. Если необходимые изменения не будут приняты, прокуратура может потерять реальную возможность эффективно осуществлять представительство интересов государства. А это поставит под угрозу результаты работы во многих сферах – от защиты государственной и коммунальной собственности до экологии, культурного наследия, национальной безопасности и экономических интересов государства.

Именно вокруг этой функции сегодня ведется много дискуссий. И это понятно, ведь прокурор часто вступает в правоотношения, где речь идет о значительных экономических интересах: бюджетных средствах, земле, лесах, водоемах, природоохранных территориях, государственном и коммунальном имуществе.

В то же время не менее важным для меня является направление защиты инвестиций и бизнеса. Для прокуратуры это относительно новая сфера, которая начала системно развиваться после создания соответствующего совета согласно указу президента.

– Вы сказали, что общество за то, чтобы у прокуратуры не было больше этого полномочия, и о конфликте интересов. А только о них идет речь?

– Здесь важно уточнить: речь идет не о том, что все общество выступает против этой функции прокуратуры. Есть распространенное мнение, что прокурор имеет слишком широкие полномочия и что их нужно ограничивать, поскольку государственные органы и органы местного самоуправления якобы способны самостоятельно и должным образом защищать интересы государства.

Однако на практике ситуация часто выглядит иначе. Прокурор вступает в соответствующие правоотношения не потому, что стремится подменить другие органы, а потому, что уполномоченный орган не действует, действует ненадлежащим образом или фактически самоустраняется от защиты государственного либо общественного интереса.

Показательный пример – защита культурного наследия. Закон обязывает соответствующие органы обеспечивать заключение охранных договоров по памятникам национального или местного значения. Это должно было быть сделано государством давно. Однако во многих случаях именно прокурор вынужден обращаться в суд, чтобы обязать компетентный орган выполнить его прямую обязанность.

Фото: заместитель Генерального прокурора Максим Крым (РБК-Украина)

Аналогичная ситуация возникает по делам касательно земель, лесов, водоемов, природоохранных территорий, государственного и коммунального имущества. Формально существуют органы, которые должны защищать эти интересы. Но иногда они не только не обращаются в суд, но и в процессе фактически занимают позицию, противоположную позиции прокурора, хотя иск подан именно в интересах государства или соответствующей территориальной общины.

Поэтому дискуссия должна быть не только о количестве полномочий прокурора. Прежде всего нужно ответить на вопрос: кто реально защитит интерес государства, если орган, уполномоченный это сделать, бездействует, действует ненадлежащим образом или сам допустил нарушение?

– Если честно, я в первый раз слышу тезис о том, что у вас отбирают полномочия. Наоборот, правоохранители часто говорят: "У нас их слишком много".

– Смотрите, как неоднократно подчеркивал Генеральный прокурор, наша принципиальная позиция заключается в том, что мы не боимся брать на себя ответственность.

Это касается и наших предложений по изменениям в законодательство в сфере защиты бизнеса. В частности, одна из инициатив предусматривала, что решения о регистрации уголовных производств в отношении субъектов хозяйствования будут принимать руководители органов прокуратуры – Генеральный прокурор, руководители областных прокуратур и другие определенные законом должностные лица.

Если наша цель – прекратить практику безосновательной регистрации уголовных производств различными правоохранительными органами и уменьшить необоснованное давление на бизнес, то кто-то должен взять на себя персональную ответственность за такие решения.

– А за время вашей работы что уже удалось изменить в тех сферах, которые вы возглавляете? Каковы результаты?

– Если говорить о представительстве интересов государства в суде, результат измеряется очень конкретно: незаконно отчужденные или зарегистрированные земельные участки должны быть возвращены государству или территориальным общинам, нарушенные права восстановлены, а решения, нанесшие вред государственным интересам, отменены.

Достижения есть в каждом из направлений. Это и противодействие организованной преступности, в частности в сфере окружающей среды, и документирование военных преступлений, нанесших вред природной среде Украины, и защита государственных интересов в судах.

В то же время сегодня мы пытаемся изменить не только отдельные показатели, а сам подход органов правопорядка к борьбе с организованной преступностью.

Мы столкнулись с ситуацией, когда значительное количество производств формально квалифицировалось как деятельность организованных групп или преступных организаций. Однако в дальнейшем такие производства годами рассматриваются в судах, а в отдельных случаях возникают вопросы к качеству доказательной базы, обоснованности квалификации и самому соответствию установленных обстоятельств признакам организованной преступности.

Организованная группа – это не просто несколько человек, совместно совершивших несколько уголовных правонарушений. Закон предусматривает наличие устойчивости, предварительной организации, распределения функций и совместного плана преступной деятельности.

Преступная организация – это еще более высокий уровень организованности, структуры и общественной опасности. Поэтому само наличие пяти человек и нескольких эпизодов не может автоматически служить достаточным основанием для такой квалификации.

– А зачем это делается? КПД повысить как-то или что?

– Причин может быть несколько. Одна из них – это стремление отдельных правоохранительных органов продемонстрировать более высокие результаты своей работы. Ведь разоблачение группы лиц, совместно совершивших уголовное правонарушение, и разоблачение организованной группы либо преступной организации воспринимаются как разные по масштабу и значению показатели.

Но квалификация не может зависеть от желания улучшить статистику. Поэтому мы пытаемся сделать эти показатели более объективными и отражающими реальное состояние организованной преступности.

Фото: заместитель Генерального прокурора Максим Крым (РБК-Украина)

"Больше всего шокировал подрыв Каховской дамбы"

– Вы говорите, что также пытаетесь изменить подходы к ведению дел, потому что они затягиваются в судах. А как это изменить? Эта проблема нас преследует всю независимость. Потому что у нас элементарно не хватает в том числе и судей.

– Да, но даже в таких условиях мы должны определять приоритетность рассмотрения различных категорий уголовных производств. Речь идет о понятных приоритетах: самые тяжкие и наиболее опасные преступления не должны годами оставаться без окончательного судебного решения.

Мы понимаем, что прокуратура не может самостоятельно решить проблему нехватки судей или влиять на сроки рассмотрения конкретного дела. Но со своей стороны должны обеспечить надлежащее качество досудебного расследования, своевременную передачу дела в суд, готовность прокурора поддерживать обвинение.

– А по вашему мнению, каков должен быть приоритет? Это самые тяжкие преступления, убийства, педофилия?

– Смотрите, определенная приоритетность уже существует. Безусловно, речь идет об умышленных убийствах. Отдельный подход предусмотрен и к рассмотрению производств по уголовным правонарушениям против детей.

Что касается преступных организаций, основная сложность заключается в большом количестве обвиняемых и возможности стороны защиты злоупотреблять процессуальными правами. Когда в производстве двадцать обвиняемых, находящихся под стражей, суд может годами рассматривать только вопрос продления сроков мер пресечения. Это подготовка и рассмотрение ходатайств, заявления об отводе и другие процессуальные действия.

Со своей стороны мы устанавливаем контроль за такими производствами, отслеживаем динамику их судебного рассмотрения, обращаемся в суды относительно периодичности заседаний.

– Касательно экологии. Мы понимаем, что с началом полномасштабной войны эта сфера изменилась. Сейчас у прокуратуры, у которой, как и у любого правоохранительного органа, ограниченный ресурс, военные преступления, влияющие на экологию, в приоритете? Или все-таки в приоритете преступления, которые и до этого происходили, и сейчас происходят – вырубка лесов и так далее?

– В принципе, незаконная добыча полезных ископаемых, контрабанда леса и другие уголовные правонарушения в сфере окружающей среды, как и раньше, остаются среди наших приоритетов.

В то же время война, безусловно, изменила и структуру преступности, и наши подходы к работе. Российские агрессоры в отдельных случаях сознательно уничтожают украинскую природу. Мы документируем такие факты и ориентируем региональные прокуратуры на надлежащий сбор и фиксацию доказательств.

В этом направлении уже есть определенные результаты, в частности заочные приговоры в отношении граждан Российской Федерации по делам, связанным с "Асканией-Нова" и Северо-Крымским каналом.

Мы активно сотрудничаем с общественными организациями и международными партнерами, принимаем участие в профильных обучениях и тренингах. Ведь расследование нарушений законов и обычаев войны, связанных с нанесением вреда окружающей среде, а также экоцида непосредственно во время активных боевых действий фактически не имеет установившейся мировой практики.

Основная сложность заключается в правовой оценке таких действий, методике расследования и доказывании всех обстоятельств. Необходимо установить не только сам факт нанесения вреда и его последствия, но и умышленный характер действий агрессора и их направленность. Например, в случае подрыва дамбы нужно доказать, что это было сделано, в частности, с целью затопления территорий и нанесения масштабного вреда окружающей среде.

– А как это доказать, что такая была цель?

– Мы исходим из цели таких действий и соотношения между их экологическими последствиями и возможной военной необходимостью.

То есть нужно установить, с какой целью была подорвана дамба, давало ли это реальное военное преимущество и были ли нанесенные окружающей среде последствия соразмерны с такой целью.

Чтобы говорить об экоциде и целенаправленном уничтожении природы, необходимо доказать, что такие действия не были обоснованы военной необходимостью или что их масштабные экологические последствия явно не соответствовали заявленной военной цели.

– Если мы говорим о том, что сейчас очевидно эти преступления рассматриваются in absentia, верите ли вы в то, что Россию удастся привлечь к ответственности, чтобы они присутствовали?

– Речь идет не только о производствах, которые рассматриваются in absentia. Наша задача – установить конкретных исполнителей, всех причастных лиц, должным образом задокументировать их действия и собрать доказательную базу.

Эта работа имеет значение не только для вынесения приговоров. Она формирует основу для международных судебных процессов, будущих механизмов возмещения вреда и получения Украиной репараций. Поэтому чрезвычайно важно провести расследование объективно, установить всех виновных и доказать как сам факт совершения преступления, так и реальный объем причиненного вреда.

Фото: заместитель Генерального прокурора Максим Крым (РБК-Украина)

Мы уже имеем примеры, когда лица, осужденные или разыскиваемые за военные преступления, были задержаны на территории третьих государств, сотрудничающих с Украиной, и переданы для привлечения к уголовной ответственности или отбывания наказания.

Поэтому я убежден, что со временем каждый, кто совершил военное преступление, должен понести ответственность. Военные преступления не имеют сроков давности, а значит, ответственность за них неизбежна, независимо от того, сколько времени пройдет.

– А какое преступление против экологии вас лично больше всего шокировало?

– Если говорить лично, то наибольшее впечатление, безусловно, произвел подрыв Каховской дамбы.

Все помнят кадры затопленных населенных пунктов, людей, потерявших свои дома, разрушенную инфраструктуру, масштабную экологическую катастрофу и ее последствия для целых экосистем.

Это один из тех случаев, когда последствия ощутили не только люди, но и природа. И самый главный вопрос, который возникает: ради чего? Ведь эти действия вызвали колоссальные гуманитарные и экологические последствия, не дав никакого оправдания с точки зрения здравого смысла.

– Касательно "Аскании-Нова". Насколько я понимаю, они там проводят сафари?

– По "Аскании-Нова" мы получили обвинительный приговор в отношении так называемого директора заповедника. По материалам производства, он обеспечивал незаконный вывоз редких животных, занесенных в Красную книгу Украины, на территорию временно оккупированного Крыма и, по имеющейся информации, в Российскую Федерацию.

– А зачем их вывозят? Продают или крадут? Чтобы что?

– Мы можем говорить только о том, что установлено следствием. Зафиксирован факт незаконного вывоза краснокнижных животных с территории биосферного заповедника. Часть из них вывозили во временно оккупированный Крым, часть – в Российскую Федерацию.

Относительно того, с какой именно целью это делалось, могут быть разные версии: возможно, для пополнения коллекций, разведения или использования в других заповедниках. Но независимо от конечной цели, сам незаконный вывоз природного наследия с оккупированной территории Украины является противоправным.

В понимании международного гуманитарного права это является одним из проявлений незаконного присвоения имущества и природных ресурсов оккупированной территории, за что предусмотрена ответственность.

– Просто зачем?

– А зачем им нужна наша страна? И унитазы наши со стиральными машинами? Если говорить проще, то Россия системно вывозит с оккупированных территорий все, что считает ценным. К сожалению, это касается не только имущества или культурных ценностей, но и уникальных представителей украинской фауны.

– Касательно экологических преступлений и в целом взгляда на них мирового сообщества. Мы видим, что наши партнеры вообще со скрипом относятся и к международному трибуналу, который мы пытаемся создать, и к расследованию военных преступлений, и к нашей попытке привлечь к ответственности конкретных лиц, потому что у них есть иммунитет и так далее. И тут экоцид.

Вы не думаете, что из-за того, что наших партнеров и союзников трудно убедить, экологические преступления вообще отойдут на второй план?

– Я не могу согласиться с вами в двух моментах.

Во-первых, я бы не сказал, что наши партнеры скептически относятся к созданию специального трибунала. Уже десятки государств поддержали эту инициативу и фактически присоединились к формированию механизма привлечения к ответственности за преступление агрессии.

Во-вторых, по делам о международных преступлениях главный вопрос не в том, сколько времени будет длиться расследование, а в том, чтобы каждый виновный в конце концов понес наказание, а доказательства каждого преступления были надлежащим образом зафиксированы и не утеряны. Например, преступления, совершенные во время геноцида в Руанде, до сих пор расследуют в европейских странах. Я лично общался об этом с французскими прокурорами.

Украина сегодня фактически документирует войну непосредственно во время ее ведения и делает это в беспрецедентном масштабе. Раньше не существовало ни таких технологических возможностей, ни такого массива цифровых доказательств. Во время Второй мировой войны основными доказательствами были показания людей и документы. Сегодня мы имеем видеозаписи, спутниковые снимки, цифровые данные, а иногда почти онлайн-трансляции ударов и их последствий.

Что касается экологических преступлений, то вопрос защиты окружающей среды имеет для европейских государств чрезвычайно большое значение. Наши партнеры активно содействуют расследованию таких преступлений: предоставляют материальную, экспертную и методическую помощь, открыты к профессиональной дискуссии и помогают нам нарабатывать подходы к надлежащему документированию вреда, нанесенного украинской окружающей среде.

Когда человек присваивает гуманитарку – это цинично

– Касательно организованной преступности немного подробнее, потому что вы уже эту тему затронули. В условиях войны подходы к тому, что называть организованной преступностью, должны оставаться такими же, или все-таки мы должны изменить взгляд на нее?

– Подходы к квалификации не меняются. У нас есть установившаяся судебная практика и четкие законодательные критерии того, что такое преступная организация, организованная группа или совершение преступления группой лиц. Эти подходы остаются неизменными.

В то же время меняется сама структура организованной преступности. Неизменной, к сожалению, остается проблема наркопреступности. В этом направлении мы активно работаем как самостоятельно, так и совместно с международными партнерами. В частности, успешно реализуются совместные операции с правоохранительными органами Польши, Испании, Литвы и других государств.

Фото: заместитель Генерального прокурора Максим Крым (РБК-Украина)

Но война создала новые сферы риска, которые начали активно использовать организованные преступные группы. Это незаконная переправка лиц через государственную границу, злоупотребления в сфере гуманитарной помощи, восстановления, использования бюджетных средств, оборонных закупок и обеспечения Вооруженных Сил Украины.

– А лично вас как гражданина Украины, когда вы видите, что крадут на самом святом, вас это возмущает? Если отходить от должности.

– Я думаю, как и любого гражданина Украины. Именно поэтому мы последовательно занимаем принципиальную позицию в таких производствах и, когда для этого есть предусмотренные законом основания, настаиваем на применении к подозреваемым мер пресечения без определения альтернативы в виде залога.

В то же время окончательное решение принимает суд. Есть случаи, когда суды поддерживают нашу позицию, есть ситуации, когда не поддерживают в первой инстанции, но соглашаются с ней уже на стадии апелляционного пересмотра.

– А среди этих новых форм преступности, которые появились, какая наиболее развита сейчас?

– Я бы не стал выделять какую-то одну наиболее распространенную форму. Мы говорим не об установившейся структуре организованной преступности, а о конкретных фактах, которые оцениваем прежде всего по их правовой квалификации. Отдельной статистики, которая позволяла бы корректно определить наиболее развитое направление, у нас нет.

В то же время лично для меня одними из самых дерзких являются преступления, связанные с хищением гуманитарной помощи. Это фактически нонсенс.

Злоупотребления при бюджетных закупках, в том числе закупках дронов или товаров по завышенным ценам, – это одна категория преступлений. Но когда человек присваивает гуманитарную помощь, предназначенную для детей, гражданского населения или военнослужащих, это, по моему мнению, имеет особо циничный характер.

"За год работы "СтопТиск" от бизнеса не поступило ни одного сообщения"

– Касательно давления на бизнес. Я была на конференции Генпрокурора по этому поводу, он общался с бизнесом, и они очень много об этом говорили. Что-то на данный момент изменилось?

– За этот год я и мои коллеги провели уже более 50 встреч с бизнесом, в частности с Международной торговой палатой, Американской торговой палатой, Федерацией работодателей, Европейской Бизнес Ассоциацией, бизнес-омбудсменом, представителями табачной отрасли, IT-бизнеса.

И одна из главных проблем в вопросе давления на бизнес – это отсутствие диалога.

Факты чрезмерного вмешательства правоохранительной системы в работу бизнеса, к сожалению, были, есть и могут быть. Есть и факты, когда уголовное производство умышленно используют как инструмент давления. Но в целом проблема давления на бизнес, по моему мнению, не настолько масштабна, как ее иногда подают.

Именно это показала и платформа "СтопТиск", которую мы запустили. Мы сказали всем: если есть реальные факты – пожалуйста, обращайтесь.

Мы отдельно разграничиваем невозврат изъятого имущества, рейдерство, вмешательство в хозяйственную деятельность, чрезмерное давление и длительное расследование.

Длительное расследование – действительно проблема. Она есть и, к сожалению, еще будет. Большое количество производств, дефицит кадров, нагрузка на все правоохранительные органы. Мы сегодня не сможем полностью преодолеть эту проблему, и после нас ее не преодолеют сразу.

Но мы должны исключить умышленное давление, вымогательство неправомерной выгоды и чрезмерное вмешательство в работу предприятий. И постепенно мы это делаем.

Условно, есть факт возможного уклонения предприятия от уплаты 20 миллионов гривен налогов. Правоохранители приходят и накладывают арест на все счета предприятия. Оно не может выплачивать зарплату, вести хозяйственную деятельность и фактически работать.

Раньше это становилось своеобразным средством давления: "Возмести 20 миллионов – и будешь дальше работать".

Если формально смотреть только на букву закона, можно сказать, что нарушения нет. Но фактически это чрезмерное вмешательство, которое влияет не только на конкретное предприятие, но и на экономику государства.

Поэтому мы такие подходы исключаем. Если проверяется возможное причинение убытков на 20 миллионов гривен, меры обеспечения могут применяться именно в пределах обоснованной суммы. Наложили арест в пределах 20 миллионов – и дальше выясняйте, уклонилось предприятие от уплаты налогов или нет.

Но ни в коем случае нельзя полностью блокировать счета и останавливать жизнедеятельность предприятия. Так же и с имуществом. Мое прямое указание: если оно не похищено, если это не рейдерство и не предмет незаконной деятельности, мы не запрещаем им пользоваться. Мы не должны останавливать законную хозяйственную деятельность.

Конечно, если это линия по производству контрафактного алкоголя или сигарет – это совсем другая ситуация.

На платформе "СтопТиск" есть отдельная графа: сообщите, если с вас вымогают деньги. Но за год работы платформы от предприятий не поступило ни одного такого сообщения. При этом на встречах все говорят: "У нас вымогают деньги", "Нам заблокировали счета, чтобы заставить заплатить".

Я отвечаю: хорошо, сообщите. Кто вымогает? Как? Когда? Дайте номер телефона, назовите конкретное лицо – и мы зарегистрируем производство и будем расследовать. Но почему-то никто не сообщает.

Часть бизнеса не хочет быть причастной к документированию коррупции. Они говорят о коррупции, но не хотят помогать ее документировать. В других случаях, когда мы начинаем детализировать, кто именно, каким образом, какие есть доказательства, люди просто умолкают.

Например, мы встречались с представителями IT-бизнеса, "Дії", "Дія.Сіті". Как пример давления нам привели ситуацию, когда оперативный работник встретил одного из айтишников вечером возле дома и вручил ему повестку.

Я спрашиваю: "А в чем тут давление?" Мне отвечают: "Ну, он же домой к нему пришел". Но у оперативного работника такая работа. Следователь выписал повестку и поручил найти человека и вручить ее.

– А как это поможет им защититься, если они просто заявят о том, что есть давление?

– Они говорят о давлении. Именно поэтому мы постоянно встречаемся с бизнес-ассоциациями. Мы максимально отходим от декларативных или панельных дискуссий, потому что, откровенно говоря, в условиях войны это часто просто трата времени. Мы переходим к практике.

Говорим: у вас есть ассоциация, есть компании, есть конкретные проблемы – приходите со списком дел. Не общими заявлениями, а конкретно: вот десять производств, давайте по каждому разбираться.

Смотрим: тут есть решение суда, но не вернули имущество. Хорошо, разбираемся, почему не выполнили решение суда, и обеспечиваем его выполнение. Или честно говорим бизнесу: сейчас ожидаем заключение экспертизы. После ее получения будем принимать решение – сообщать о подозрении или нет.

Очень часто продолжительность расследования зависит именно от сроков проведения экспертиз. Экспертные учреждения сегодня перегружены даже больше, чем следователи или прокуроры. Правоохранительных органов значительно больше, чем экспертов, и это объективная проблема.

Именно такой практический подход дает результат. Когда начинаем разбирать конкретные дела, примерно 80% проблемных вопросов решаются.

И, честно говоря, за последний год я не могу вспомнить ни одного действительно резонансного уголовного производства, которое бы объективно свидетельствовало о системном или умышленном давлении на бизнес.

Фото: заместитель Генерального прокурора Максим Крым (РБК-Украина)

– У нас есть такое явление, когда открывают дело на нардепа или чиновника и первое, что звучит – это слова о "политическом преследовании". Так же иногда и бизнес говорит. Но и у таких слов есть свои корни.

– Есть. Более того, у нас, к сожалению, есть задокументированные факты, когда отдельные правоохранители из корыстных побуждений совершают определенные действия во время организации расследования или реализации своих полномочий.

И мы такие факты документируем и откровенно о них говорим. В том числе когда речь идет о прокурорах. Например, когда прокуроры пытались давить на предприятие в Броварах, мы в тот же день задокументировали их действия, задержали причастных и публично об этом сообщили.

Для нас такие истории – абсолютное табу. И мы готовы реагировать на них открыто и жестко.

Так же, когда мы говорим о необходимости привлечения иностранных инвестиций, а потом задерживаем в Одесской области главу общины, который вымогает деньги у британской или американской компании за разрешение на вырубку нескольких деревьев, возникает простой вопрос: как в таких условиях мы собираемся привлекать инвесторов?

Нам нужны инвестиции, нам необходимо восстанавливать и развивать экономику. Так зачем государству такие главы общин?

"В крупнейших областях до сих пор нет БЭБ"

– Касательно БЭБ (Бюро экономической безопасности). Как проходит ваше сотрудничество?

– Мы осуществляем надзор за соблюдением законности в деятельности БЭБ. У нас достаточно конструктивное и эффективное сотрудничество, которое дает неплохие результаты в разоблачении и расследовании уголовных правонарушений в экономической сфере.

В то же время мы очень рассчитываем, что Бюро наконец-то заработает в полную силу. Но пока динамика его развития и кадровый потенциал не дают мне уверенности, что это произойдет быстро.

Сложно эффективно противодействовать экономическим преступлениям, когда в половине страны нет полноценных территориальных подразделений БЭБ, а в отдельных регионах из-за переаттестации осталось по два-три детектива.

Ну каким образом в таких условиях они могут реально влиять на состояние борьбы с экономической преступностью?

В крупнейших областях страны до сих пор нет территориальных управлений БЭБ. Например, нет их в Днепре и Харькове. И фактически эта проблема ложится на плечи прокуроров.

И это проблема прокурора в Ивано-Франковске, прокурора в Николаеве и в других областях, где нет полноценного представительства БЭБ.

Преступность это также учитывает. Поэтому одного центрального подразделения БЭБ недостаточно, чтобы охватить все факты экономических преступлений по стране.

Мы ожидаем создания этих подразделений, но преступления происходят уже сейчас. Поэтому прокуроры фактически сами пытаются выявлять экономические преступления и организовывать их документирование с помощью других правоохранительных органов.

В половине страны нет БЭБ, но есть прокуроры, и результаты, которых мы там достигаем, часто обеспечены исключительно благодаря прокурорскому надзору и инициативе. Я очень надеюсь, что им удастся укомплектовать подразделения, стабилизировать работу и наконец начать полноценно выполнять те задачи, ради которых БЭБ создавалось.

– То есть больше экономических преступлений происходит там, где нет представительства? А бизнес за время вашей работы жаловался когда-нибудь на БЭБ?

– Да, бизнес на встречах регулярно поднимает вопрос о работе БЭБ. Прежде всего речь идет об аналитических продуктах и их правовом статусе.

Мы со своей стороны выступали инициаторами того, чтобы аналитическая деятельность БЭБ получила четкое законодательное урегулирование. Чтобы аналитическое заключение, во-первых, имело статус официального документа, во-вторых, могло использоваться как надлежащий источник доказательной информации, а лицо, его составившее, несло ответственность за его содержание.

Мы пытались включить соответствующие изменения в законопроект о защите бизнеса. Но бизнес эти инициативы не поддержал. Причины, в принципе, понятны: бизнес не заинтересован в том, чтобы аналитические продукты автоматически приобретали статус официального документа и могли использоваться в уголовном производстве.

Но тут есть и другая сторона. Пока соответствующий статус не определен законом, конкретный работник БЭБ фактически не несет надлежащей ответственности за то, что изложено в аналитическом заключении, в частности если там допущена ошибка или сделаны необоснованные выводы.

У нас уже есть негативная судебная практика, когда аналитический продукт БЭБ фактически нивелируется судом и оценивается только как заключение специалиста.

Это не экспертиза. Это не акт налоговой проверки, имеющий определенную законом процедуру составления и обжалования. По сути, сегодня это справка специалиста, правовой вес которой остается неопределенным.

– Касательно коммуникации и обращений граждан. Каких обращений больше всего, на что жалуются?

– Основной вес обращений – более 80% – это по вопросам досудебного расследования. Жалуются на полицию, на другие правоохранительные органы, на всех. Следователи, прокуроры плохо расследуют. Одни жалуются, что не привлекают людей к ответственности, другие жалуются, что привлекают.

– А сколько из них вообще имеют вес? Из 100% обращений по досудебному расследованию сколько людей на самом деле правы относительно своих жалоб, а сколько просто не хотят, чтобы их привлекали к ответственности?

– У нас есть статистика по удовлетворенным обращениям. Но надо понимать, что обращения – это не только жалобы граждан.

Через этот механизм проходят и ходатайства защитников – это отдельная категория.

Есть и другая, довольно большая категория обращений, которые вообще не относятся к компетенции прокуратуры.

Парадокс в том, что много лет все говорят о необходимости максимально сузить полномочия прокуратуры, лишить ее функций общего надзора. Но люди до сих пор пишут прокурору: "Мне не выплачивают пенсию", "Не работает коммунальное предприятие", "Помогите решить проблему".

Я помню еще со своего личного приема, когда работал в Киевской области: ко мне пришла женщина и рассказывала, что во время воздушных тревог детей автобусами возят в школу, что это опасно, что община ничего не делает. И я искренне хотел ей помочь. Но у прокурора просто нет таких полномочий.

И это, пожалуй, самый большой парадокс. Все хотят, чтобы прокурор не имел полномочий общего надзора. Но когда происходит стихийное бедствие, экологическая проблема или, например, застройка ботанического сада, первый вопрос звучит: "А где прокурор? Почему прокурор не вмешивается?"

Поэтому общественный запрос на то, чтобы прокурор защищал публичный интерес, никуда не исчез. Просто закон сегодня определяет совсем другой объем его полномочий.